А потом пришло задание подготовить радистов из Добровольцев-девушек. При артиллерийской части оборудовали класс. Почти полгода они после уроков изучали радиодело, учились стрелять из боевого оружия, разводить бездымные костры. Недавно им сказали, что пришло время, и раз¬ решили сообщить родителям, не вдаваясь, однако, в характер задания. Мать упала ей в ноги. — Доченька, опомнись! — обнимая Галькины ноги, шептала она, постаревшая от горя. Гальке было жаль мать. Не выдержала: опустилась рядом, сжалась в комочек, как в детстве, в ожидании утешного слова. Но не заплакала, чтобы своею сла¬бостью не подать надежды. И мать, ненароком поймав ее отрешенный взгляд, смирилась. Так всякая жен¬щина, должно быть, смиряется с неизбежностью пред¬стоящих мучений при родах, уповая на неизбывную радость при их счастливом исходе. — Помоги тебе, господи! — проговорила печально и погладила Гальку по голове. Галька ^любила этот материн жест с той поры, как стала помнить себя. Как спокойно становилось от него при всякой напасти. Но особенно он запом¬нился ей, когда мать гладила по головке испанскую девочку... В то лето сообщили, что в Советский Союз пришел пароход с испанскими детьми. А вскоре к ним при¬везли десять мальчиков и десять девочек, чтобы в го¬роде, где много воды и зелени и где живет простой рабочий народ, вернуть им детство. Их поместили в красивом старинном доме на бере¬гу пруда. Городские мальчишки с утра до вечера пропадали здесь. Наведывались после работы и взрослые. Нянюшки выводили малышей на лужайку. Черно¬волосые, смуглые, они напоминали цыганят, но были, не в пример последним, тихими, замкнутыми. Никто еще не слышал их смеха. Сюда приходили не ради того, чтобы поглазеть на заморское диво, а из состра¬дания. Женщины, раздав пирожки с яблоками, улива¬лись в сторонке слезами, а мужчины через своих босоногих полпредов вручали не по-детски печальным иностранцам набитые опилками шарики на длинной резиновой нити и глиняные свистульки, которые за морями вряд ли бывают. Особенно баловали самого маленького. На левой руке у него не было кисти. Он еще не свыкся с этим и пытался взять мячик, как обычно. Но мячик выскальзывал и катился прочь. И мальчуган горько досадовал. А главное, видели в чужестранцах предвестников беды. Поэтому и хотелось вызвать на их лицах улыб¬ки, полагая, что это рассеет зародившуюся на до¬нышке души тревогу, но дети не улыбались, и тревога росла, особенно после того, как однажды пролетел над городом случайный аэроплан. Услышав в небе гул, маленькие испанцы словно по команде загалдели no-своему, стали вырываться из рук взрослых и падать лицом вниз на землю. И в этом нереальном, как в дурном сне, действе разли¬чимо слышалось берущее за сердце: «Фашист!» Галька содрогнулась; знала: ей никогда не забыть недоумевающие глаза однорукого мальчугана, кото¬рый молил о пощаде. Появились парни. Забегали, из кабинета в кабинет, шлепая босыми ногами. Запахло табаком и пор¬тянками. — Жилова! — пригласила наконец ассистентка. Галька вошла. За столом сидела красивая женщина в накрахмаленном и до глянцевого блеска отутюжен¬ном халате. — Раздевайтесь...— сказала она и стала листать медицинскую книжку с вклеенными листочками анализов. Прикрывая руками едва наметившиеся груди, Галька подошла. Докторша долго слушала ее, застав¬ляла то задержать дыхание, то дышать полнее и глубже. Еще раз посмотрела в книжке записи. Потом велела лечь. В кабинете было плохо протоплено, и кушетка обожгла холодом. — Значит, ничто не беспокоит? — настойчиво Повторила вопрос докторша и неожиданно надавила Гальке на живот. Та ойкнула. — Вот, вот! Так и должно быть! торжественно заключила докторша.— Как же это вы, милочка, Довели себя?